Никита Зеленюк

Никита Зеленюк — современный купец. Он варит мыло по рецепту XIX века, создает свечи и восстанавливает старые дома в Верхотурье. Вся его деятельность направлена на сохранение светской истории своей малой родины и создании новой.

Мы поговорили о том, почему «восстановление памяти» о духовной столице началось с ремесла, как его деятельность поменяла город изнутри и откуда в Верхотурье оборотни.

Когда вернулся сюда из Екатеринбурга. Я рос там, но совсем не интересовался историей. Ну да, стоит храм, дома какие-то старые… а ты в футбол играешь среди них. И футбол казался важнее.

В 2017 году я приехал обратно, а ближе к 2019 году начал увлекаться всем этим: читал книги и все больше узнавал, что такое Верхотурье и что оно из себя представляет.

Все мое дело — это череда случайностей. Какие-то счастливые совпадения.

В 2019 году Игорь Алтушкин организовал стартап-реалити. Мне эту новость скинул друг со словами «Ну вот, раз ты уже начал этим заниматься, попробуй податься». На шоу моя идея набрала достойные баллы и я прошел дальше. Там я выиграл два своих первых гранта суммарно на 600 тысяч рублей. Затем я, конечно, потерпел неудачу, но этих денег хватило, чтобы все раскрутить.

Оно просто мне попалось. Взял старую книгу и сразу в глаза бросилось, что в 1836 году, у купца Трофима Казанцева, на реке Неромке был мыловаренный завод. И у меня тут же возник вопрос о том, почему про это в городе вообще ничего неизвестно. У нас есть Семен Верхотурский, Космай Верхотурский, храмы… а о купеческой истории ни слова.

Я не так сильно погружен в религию. То есть, да, я дружу с отцом Владимиром (настоятель Верхотурского Свято-Троицкого собора — прим. ред.), да и считаюсь выходцем их православной среды, как и многие. Но так получилось: не такой уж я приверженец веры. И я понимаю, что этого в моей жизни достаточно много, а культурной, светской стороны нет. Не умаляю православную сторону, но понимаю, что если бы мы играли на одном лишь православии или на одной лишь светской истории, то история города была бы не полной. Должна быть синергия. Поэтому я решил уравновесить чашу весов и по итогу это стало делом моей жизни.

Почти. Только раньше мыло делалось на говяжьем и свином жире. Мне показалось, что это странная жертва —убивать ради этого животных. Животные жиры легко заменяются на растительные масла. Но технология производства та же самая: в масла добавляется щелочь и они начинают густеть. Легенду о том, что оно варилось на козьем молоке, мы тоже сохранили. А еще производство раньше было довольно утилитарным: варили один большой брусок. Без запаха, без всего. Может, где-то в центральной России уже и делали душистое мыло, а на Урале нет.

Общество немного изменилось и требования стали другие. Поэтому рецептуру мы подогнали под современные реалии и потребности, добавляем эфирные масла, чтоб оно имело приятный аромат.

Сначала боялся. Мне кажется, что у любого парня есть эта амбиция — когда ты начинаешь чем-то заниматься и думаешь, что станешь акулой бизнеса. Хотелось, конечно, построить какую-то свою «империю». Может, это желание так со мной и осталось.

Но, с другой стороны, я понимаю, что мир непостоянный и успех, это череда случайных событий. Понятно, что собственные усилия тоже играют большую роль. Но иногда их недостаточно, а иногда их и вовсе нет, и на тебя обрушивается великая случайность.

Сейчас этого страха нет. Моя задача заключается в том, чтоб прикладывать всевозможные усилия для того, чтоб мое дело росло. Вырастет — слава Богу, нет — значит, не повезло. У меня на этот счет такая философия. Возможно, слегка фаталистская.

Здесь нет какой-то метрики. Скорее всего, положительно. О Верхотурье никто никогда еще в таком ключе не слышал, никто его так не пиарил. Много упоминаний города, много просмотров и это уже много, учитывая тот факт, что у нас население около 7000 человек. И вот эта огласка достаточно усилил туристический поток. По крайней мере, мне так хочется думать.

У самих верхотурцев единого мнения нет. Кто-то поддерживает, кто-то наоборот. Культура маленького города буквально говорит «не высовывайся и будь как все». И как только ты пытаешься проявиться, начинают колотить. Но чем больше у тебя побед, званий и достижений, тем больше твоих сторонников. Они видят, что у меня что-то получается, значит я молодец. И несмотря на то, что эта поддержка есть, она выражается только в словах. Я как-то сделал объявление, мол, «Давайте пойдем восстанавливать старый дом братьев Жернаковых все вместе». И никто не пришел. «Мы лайки поставили, все хорошо. Но давай как-то сам. У нас огороды, пароходы…» Поэтому все еще непонятно, как измерять значение проекта для самих жителей.

Наверное то, что я делаю, что хочу. Я перешел от общественной деятельности в некую эгоистичную позицию. Понимаю, что это мое дело и оно мне нужно не для того, чтоб спасать город, а для того, чтоб реализовать какие-то свои собственные планы. Ну и есть такая штука, как «право на город». И оно, в текущей ситуации, атрофировано у горожан, особенно в городах маленьких. Это не значит, что я присваиваю себе Верхотурье, считаю себя хозяином. Это мой город как горожанина. И я имею право влиять в нем на что-то, хранить историю и создавать новую.

Я понимаю, что-то же самое восстановление дома братьев Жернаковых никому не интересно. Это только моя амбиция. В первую очередь я делаю это для себя. Если потом люди будут этим пользоваться, найдут, как это может заиграть и повлиять на их жизнь — хорошо.

Мы только-только начали это делать. Во-первых, это трудозатратно, отбирает очень много времени: надо шкурить, красить и прочее. Пока что у нас готово только шесть досок от большого двухэтажного дома. Работы еще очень много.

С одной стороны я проклинаю себя за то, что понадеялся на местных, думал, что сейчас мы все соберемся и все сделаем. По факту я один там лажу, иногда помогают друзья. И это тоже вызывает странные чувства, потому что я не провожу время с семьей, не зарабатываю деньги, а чиню чужой дом. Но, с другой стороны, меня радует то, что я не просто кричу о том, что надо восстанавливать историческую среду, а прилагаю к этому усилия.

Когда мы только ее выпустили, в 2021 году, ей пользовались нечасто. Первый сезон на нее вообще никто внимания не обращал. А потом начали покупать. В этом году ее уже хорошо в храмах разбирают: смотрят на нее, привозят в качестве подарка или просто изучают город. Такая штука: чем дольше она живет, тем больше ее берут.

Интересное наблюдение: все местные на карте ищут свой дом. Даже если я стою где-то на ярмарках, например, на «Иван-да-Марья» в Екатеринбурге, люди, которые когда-то жили в Верхотурье, занимаются тем же самым. В целом, людям нравится что там есть какие-то легенды, секретные моменты. Не все любят брать экскурсии, где им будут говорить какие-то цифры и рассказывать о зданиях. Поэтому они берут нашу карту и выстраивают по ней собственный маршрут. Это им и нравится.

Местные книги. Вообще, о Верхотурье много интересного в любом контексте. Например, то, что мы считаемся духовной столицей Урала, у нас все также веруют в домовых и леших. Получается такой микс православия и язычества.

У нас с отцом Владимиром даже спор был о том, можно ли отражать легенду об оборотнях в карте или нет. И он был против. Потому что это конкретное язычество. Но мне показалось, что это прикольная история, требующая освещения.

Да. У нас есть легенда о подземных ходах под Кремлем. И где-то там когда-то заточили оборотня, который сбежал и больше его никто никогда не видел.

Мы с Сашей Савичевым часто друг над другом подшучиваем, потому что он топит за Сысерть, а я за Верхотурье. Так и получается, что между друг другом мы периодически тянем на себя одеяло, по-дружески соревнуемся.

И интересным моментом для меня стало то, что заводовладелец Турченинов подарил нашему Семену Верхотурскому медную раку, в которой мощи Семена хранились. Такие вот хитросплетения. И я думал, что в истории Верхотурья Сысерть никак не фигурировала, а она, оказывается, все равно каким-то боком заскочила.

Для меня, конечно, важно показать, что тут сильна не только православная сторона. И когда я провожу экскурсии и рассказываю истории про купцов, о том, что Максим Походящий, который построил Краснотурьинск, Североуральск и Карпинск, добывал одну треть меди и про то, то целый квартал — это его усадьба, и там когда-то был женский монастырь, с которого началось уральское барокко. Это уникальные вещи. И мне ценен момент погружения в контекст этих кварталов, о которых, пройдя мимо, можно ничего никогда не узнать.

Нравится, как люди проникаются этой историей. Понимают, что этот город очень логичный, что он был не просто построен вдоль дороги — тут хорошо нарезана квартальная сетка. И когда ты об этом рассказываешь, ты сам изучаешь город. Был момент, когда мы пришли в дом ямщика с большой конюшней и маленьким домом для конюхов. И мы думали о том, почему у него такой большой скальный низ и почему деревянные колодцы идут вниз. Было много разных предположений и кто-то сказал, что, скорее всего, внизу было зернохранилище. И по этим колодцам зерно ссыпали туда, чтобы кормить лошадей.

Круто, когда человек высказывает какую-то свою мысль и ты узнаешь о своем городе еще больше.

Я бы хотел, чтоб он увозил любовь к своему городу. Многие из нас — жители маленьких городов, переехавшие в город побольше. Такая у нас данность. И мы еще думаем, что наша малая родина — дыра, в которую никогда не хотелось бы возвращаться.

Я тоже уезжал учиться и считал, что в Верхотурье делать нечего. Но на самом деле наши родные места намного интереснее и там намного больше жизни, чем мы думаем.

Так получилось, что Екатеринбург мне не по душе: там пробки, густота и интенсивность. Приехать поработать, что-то раскидать — круто. Но я люблю жить в маленьком городе, в близости к природе. Там, где вместо пробок — велосипед, на котором можно объехать все вокруг.

Идеальный итог моей работы — осознание людей, что у них есть силы жить в маленьком городе и менять своими усилиями эту депрессивную среду. Хочется, чтобы на свои города и деревни люди взглянули немного иначе.