Кино как система: от глобальных франшиз до локальных историй

Сегодня, когда кино распадается на десятки параллельных реальностей, от мировых студий до локальных инициатив в регионах, особенно важно слышать тех, кто видит индустрию одновременно изнутри и со стороны. Василий Степанов — российский кинокритик, почти двадцать лет проработавший в журнале «Сеанс» — говорит прямо о слабых местах и о том, где действительно растут новые силы.

Автор о’смысле.екб Соня встретилась с Василием в дни проведения региональной программы «Эхо» фестиваля «Послание человеку». Получился разговор — попытка разложить все по полочкам без лишнего драматизма. Про то, зачем писать о глобальном кино, как устроен кинопроцесс в России и что происходит в регионах.

Программа «Эха» кинофестиваля «Послание к человеку» была представлена в пяти городах России с 14 ноября по 14 декабря 2025 года. Кинопоказы прошли в Москве, Казани, Екатеринбурге, Перми и Владивостоке, где зрителям представили лучшие игровые, документальные и экспериментальные работы — лауреатов и финалистов конкурсных программ, а также фильмы из нескольких успешных специальных программ фестиваля.

Сайт у «Сеанса» появился достаточно поздно, в 2006 году. Все эти двадцать лет он существует в автономном режиме и нужен, в первую очередь, для того, чтоб быстро реагировать на какие-то важные события, происходящие в моменте. Вышел какой-то фильм, внезапно появилась тема для разговора или, не дай бог, кто-то умер.

Журнал — вещь медленная. Раньше он вообще выходил один-два раза в год. Существовал как альманах, который годами, не устаревая, мог лежать в библиотеках. И он существует для такого же медленного разговора: обсуждения тенденций, больших тем или анализа того, что происходило в течение целого года. Журнал обобщает и углубляет то, что мы подмечаем по ходу года. Допустим, выходит несколько фильмов, где важную роль играет, ну, скажем, священник, и мы в журнале публикуем материал под названием «История вопроса: священник», пишем, как выглядели священник на экране в других странах и в другие времена. В печатном выпуске мы можем подытожить произошедшее за год.

По крайней мере, так было раньше, когда наша киноиндустрия не имела таких объемов: выходило в год 10−12 заметных игровых фильмов, все они показывались на «Кинотавре» или на «Окне в Европе», и мы о них обязательно писали. Сейчас фильмов намного больше, глаза разбегаются. При этом почему-то кажется, что в этом году с российским кино все довольно печально. Если бы меня сейчас попросили выбрать десять главных фильмов этого года, я бы очень запарился.

Я даже начал выбирать, потому что сейчас критики должны проголосовать для своей премии «Белый слон». Но в мой список почти все фильмы попадают с какой-то скидкой, как бы по дисконту, за неимением лучшего. Ну, то есть, пять картин без особых скидок, пожалуй, наберется, и все.

Возвращаясь к вопросу: сайт это про оперативность, журнал — вещь более долговечная. Не вижу проблемы в том, чтоб перечитать какой-то старый выпуск «Сеанса», далеко не все в нем устаревает, что, в общем, прекрасно и даже немного странно для периодического издания.

Как сегодня рождается концепция номера и что определяет его структуру?

Это одновременно самое сложное и самое простое. Сидят люди и просто делятся своими идеями друг с другом. Кто-то говорит: «Давайте подумаем вот об этом… или о том». Все обычно начинается с какой-то точки, иногда случайной.

В прошлом году, когда мы готовили номер с обложкой «Твин Пикса», повод возник сам собой: умер Дэвид Линч. Сам выпуск про двойников, про темную тему власти в мире и кино, про какую-то трудно уловимую модернистскую интонацию в нашей повседневной жизни мы начали готовить еще до его смерти. Но вдруг стало понятно: вот оно, печально так совпало. Изначально мы шли от столетия смерти Кафки. Показалось, что он сейчас актуален как никогда. Потом появился Достоевский. Когда умер Линч — все сложилось, как у нас обычно бывает. Помните портрет Кафки в последнем сезоне «Твин Пикса», и то как все в нем двоится и путает. Линч только кажется непонятным. На самом деле он про «здесь и сейчас». Он про нас, поэтому его так любят, а вовсе не за смутные смыслы. Это понятная на чувственном и интеллектуальном уровне поэзия.

Иногда процесс выглядит иначе: придумываешь себе фигуру, о которой хочешь сделать номер, и вдруг выясняется, что этому человеку сто лет. Так недавно вышло с Пекинпа. А номер про Годара хотели делать давно, но когда он умер, мы наоборот затормозились. Оказалось, что это очень сложно — рассказать о Годаре. Он большой. Старые планы живут своей жизнью и постепенно реализуются. И хочется, чтобы эта традиция — раз в год делать портретный журнал — никуда не делась.

Портретные выпуски вообще не устаревают. Ну, если только это не номер о живом авторе. Например, когда мы делали журнал про Хон Сан Су, все ужасно сомневались в герое. Я, можно сказать, продавил эту тему, и мы доказали, что можно сделать успешный номер о живом корейском режиссере, причем режиссере авторского кино. Мы его еще формально усложнили — он открывался с двух сторон и схлопывался точно в середине, где был раздел «Авторы». Журнал раскупили. Единственное, что меня тревожит: журнал-то закончился, а Хон Сан Су — нет. И он с тех пор еще шесть фильмов выпустил. Дай бог ему здоровья, пусть снимает. Может, и второй номер ему посвятим.

Так что у журнала есть несколько движущих сил. С одной стороны — портретная серия, так как «Сеанс» всегда выступал за авторское кино, мы боготворим творческую индивидуальность. С другой наша вечная тема — это дух времени, Zeitgeist, который концентрируется у тебя в голове: темы, которые начинают как-то формулироваться помимо твоей воли.

Для этого, конечно, полезно ездить на фестивали, общаться побольше с людьми. До карантинов, до 2022 года — все мы много ездили. Посетив два-три крупных фестиваля, ты понимаешь, чем дышит год, какие темы становятся генеральными. Сейчас многое приходится смотреть дома по ссылкам, вот осень закончилась, скоро выйдут все главные фильмы, и станет ясно, из чего складывается год.

Мы все видим, как новости устаревают со скоростью света. Что-то плохое живет две недели, что-то хорошее — тоже две недели, не больше. И у меня, честно, нет амбиции «сотворить новость», которую потом будут носить по миру, как торт на красивой тарелке, но мне бы хотелось глубоко и не оглядываясь на тенденции говорить о том, что меня лично интересует и волнует.

Например, я хорошо помню, что мы были первыми, кто сделал нормальное интервью с Романом Михайловым. Сказали, что есть такой кинематографист. Он представлял тогда свой первый фильм на фестивале «Дух огня» в Ханты-Мансийске. Фильм назывался «Сказка для старых». Понятно, кино было дикое, своеобразное. Но мне, как и тогдашнему отборщику фестиваля Борису Нелепо, оно показалось интересным. И за следующие три, даже уже почти четыре года он подтвердил это: человек без конца работает. Что-то у него получается, что-то нет. Но он делает кино по другому рецепту. Не так, как у нас обычно. Русское кино часто ограничивает себя какими-то шаблонами. А он — нет. Роман уже наснимал столько, что скоро будет больше десяти фильмов. Параллельно у него проходят премьеры в театре, он пишет и еще своими математическими делами занимается. Не понимаю, как он успевает спать и есть.

Интересно о нем писать? Конечно, интересно. Интересно писать о мощном новом сериале? Тоже интересно, я их постоянно смотрю. Интересно писать про «Чебурашку 2»? Да, интересно. Хоть это, вроде, не наша чашка чая. Но я бы хотел сам разобраться и в этом кино тоже.

Ну, у нас, очевидно, выстроилась новая фестивальная рутина после закрытия «Кинотавра». Появились новые фестивали, каждый из которых претендует на влияние в своей сфере.

Есть «Новый сезон», который занимается сериалами. Это буквально выставочная площадка, на которой платформы показывают друг другу и журналистам свои самые козырные проекты. Есть «Маяк» — тоже индустриальная история, но для авторского кино, проект фонда «Кинопрайм». Это очень хороший фестиваль, с отлично собранной программой. Программный директор, Стас Тыркин, очень внимательно следит за селекцией. Но, кажется, для них, как и для всех, начинаются сложные времена: фильмов, которые им нужны, становится меньше. Вдобавок к этому усиливается давление надзорных органов. Многое сейчас не пускают не только в прокат, но и на фестивали. Из-за поспешно принятых, непрозрачных правил, новых подходов к выдаче прокатных удостоверений, из-за нового закона о фильмах, «противоречащих традиционным ценностям» нас ждет обеднение репертуара, многие фильмы лягут на полку или по воле регуляторов или по воле авторов, которые не хотят калечить свое кино под разрешения. В индустрии очень много страха, а страх не плодотворное чувство, страх порождает лишь уныние.

Что есть еще? Есть старый выборгский кинофестиваль «Окно в Европу», который когда-то был конкурентом тому самому «Кинотавру». Он зрительский, создан просто для того, чтобы выборгский зритель мог прийти и посмотреть кино. Есть фестиваль «Зимний», он проходит в начале декабря в Москве. Есть фестивали дебютов: «Короче» в Калининграде, «Дух огня», «Новое движение», «Горький-фест». Для документального кино у нас есть «Послание к человеку». Это огромная ниша. Фестивалей много, они конкурируют друг с другом. Формально это хорошо, конкуренция это всегда здорово. Но когда конкурентов очень много и они маленькие, это, скорее, осложняет жизнь: индустрия должна обеспечивать их всех контентом. А где его взять, если индустрия маленькая? Кажется, что большая, потому что рапортуют про миллиарды сборов. Но если фильм заработал шесть миллиардов рублей, разделите это на стоимость билета — 300−400 рублей — и поймете, что разговор идет о двадцати миллионах зрителей. Это много, но не так масштабно для страны, где потенциальных зрителей миллионов восемьдесят. По оптимистичным подсчетам, конечно: не у всех есть кинотеатры рядом.

Отсюда проблема: маленькие фестивальные фильмы часто рождаются и умирают в момент премьеры. Платформы их плохо видят. Пару лет назад они активно покупали все подряд, пополняли библиотеки, цены были большие. Тогда казалось, что среднее кино — драма, маленькая комедия — может выжить за счет продаж в интернет. Сейчас так уже не думают. При этом Минкультуры выделяет на дебют в полном метре деньги, под которые чаще всего необходимо собрать еще денег, чтобы осуществить задуманное. К сожалению, не все могут снимать как Роман Михайлов — за три миллиона. Какой-нибудь японский или корейский режиссер может, а московский кинематографист — нет. Группа дорогая, оборудование тоже дорожает. И фильмы снимаются так, что потом их невозможно отбить. И затем автор сталкивается с проблемой второго фильма: куда идти с новым замыслом? Тебе говорят: ну, иди сериал снимай. Это если повезет. Но и сериалов сейчас становится меньше: премьер меньше, платформы объединяются, вы же тоже видите, как в титрах одного сериала теперь висит пять логотипов. Все начали считать деньги.

Мы живем в дефицитах. С одной стороны, нам нужно какое-то количество фильмов, чтобы заполнять пустующие кинотеатры, ведь крупный зарубежный контент формально «ушел», хотя на самом деле и не ушел окончательно. С другой — а есть ли у нас зритель, готовый смотреть новое российское кино, оплачивать его билетами? Вроде бы есть: русскоязычная аудитория в России и в мире насчитывает 200−250 миллионов человек. Она больше, чем в Германии, Австрии и половине Скандинавии вместе. Но это все только о потенциале, а реальность совсем другая.

Фото: Газета.ру

Все кинокритики разные. Кто-то очень парится за общественную значимость того, что он транслирует. Любит вызывать тревогу. Кто-то любит раздражать. Моя коллега Зинаида Пронченко*, например, всегда на «отрицательном вайбе». Уважаю ее способность находить в себе силы для такой критики. Вообще, он человек совсем не злой, просто у нее есть ресурс на это раздражение, а мне отрицательные рецензии даются тяжело. Я считаю, что если контакта и любви с фильмом нет, лучше про него не писать. Но и такие тексты в итоге работают на картину: ты подкидываешь свои дрова, в печку кинопроцесса.

Я редактор. У меня раньше было такое: об этом хочу написать, и об этом, и об этом. Но сейчас уже прошло. Есть авторы. Я понимаю, что один автор напишет лучше про одно, другой — про второе. Это и есть редакторская работа: понимать, что есть люди, которые сделают работу лучше тебя. Это нормально, и даже хорошо, если ты смог собрать вокруг себя тех людей, которые помогают тебе делать твое дело.

Для меня просто 1999 и 2000 годы — последний миг невинности. Может, эти рамки можно немного сдвинуть. Но, да, современность началась с 11 сентября 2001 года. Я этот день помню очень хорошо. Мы сидели перед телевизором и смотрели в прямом эфире, как падают башни… Кино в тот момент тоже изменилось. В каком-то смысле всем пришлось измениться. Грустно это признавать, но мы, в основном, живем в мире американского кинематографа. Кто-то пытается уменьшить его долю в своей жизни, но все равно удар 2001 года почувствовали все.

Сначала была горечь, депрессия, попытка принять происходящее. А потом — странный реванш супергеройского кино. Как будто ответ. Сейчас, на мой взгляд, мы подъехали к финалу этого супергеройского периода: Marvel уже дошел до мышей, DC выглядит более величественным в своем постоянном кризисе и перезапусках, но тоже сдает позиции и разваливается. Неслучайно Netflix покупает Warner.

Я сейчас активно начал пересматривать фильмы конца девяностых. А некоторые — смотреть впервые. И поймал себя на мысли: какое же это было свободное время! Наивное немного, но свободное. Сейчас все навязчиво хотят безопасности, комфорта, бесконечной защищенности и при этом всего боятся. А тогда экран выглядел каким-то неопасающимся. Может, конечно, это просто юность, а может, действительно время было другим.

«Малхолланд Драйв» 2000 года выпуска вечно тянут в списки лучших фильмов XXI века, хотя он, вообще-то, прощается с ХХ веком. По сути оно том, как рушится иллюзия твоей собственной жизни, и ты вдруг понимаешь, что совсем не тот, кем себя чувствовал.

Кажется, любую большую историческую точку можно считать началом новой спирали в кино. 2020-й, например, абсолютно переломный. Все наши политические и военные события вписаны в мировой контекст: карантин, 2022 год, перемены — все это сильно перекроило жизнь. И вместе с ней — кино. Вернется ли что-то обратно — никто не знает. Потому что отрубить что-то очень легко, а прирастить тяжело.

Я бы назвал его уже не американским, а глобальным кино. Оно про всех сразу. Просто его делают студии, финансовые мощности которых, в основном, сосредоточены в США. Но если вы обратите внимание на титры каких-то больших хитов, то увидите там и китайские компании, и со-продюсеров из арабских стран. Это большие конгломераты, которые говорят с мировой аудиторией про глобальные смыслы. Да, они снимаются на английском языке, потому что этот язык сейчас интернационален. Когда-то международным языком был французский, до этого — латинский, а сейчас — английский. Все что-то щебечут на своем Simple English и как-то друг друга понимают. Возьмем «Гарри Поттера»: он вообще британский или американский? Формально, он спродюсирован Warner Bros., но книга английская, актеры британские, так хотела Джоан Роулинг, снимали в Англии… То есть, вроде бы, британский фильм. А на самом деле — глобальное кино. Гигантское явление.

«Сеансу», конечно, можно и важно осмыслять и «Гарри Поттера», и другие феномены его уровня. «Поттер» это, наверное, последняя детская литературная революция, случившаяся при нас. Пока не появится новая — его будут бесконечно переснимать. Это нормальная ситуация. Большие франшизы интересны своей внутренней мифологией: «Чужой», «Матрица», «Терминатор». Можно перечислять долго. Их анализ полезен не как разбор отдельных фильмов, а как разговор о мире франшизы.

Потому что это уже не просто «кино» в классическом смысле, это кусочки большого контента, с помощью которых мы проводим время жизни. Мы же теперь постоянно приторговываем своим временем, прежде всего временем.

Их очень много. Самых разных. У нас, например, огромное число прекрасных женщин-режиссеров. От Натальи Мещаниновой до Любови Мольменко, Или Малаховой с фильмом «Привет, мама!». Соня Ройзман сняла прекрасный фильм, который недавно показывали на «Маяке». Какая-то удивительная женская генерация в режиссуре.

Никуда не делись и крупные, солидные режиссеры-мужчины: Борис Хлебников, Бакур Бакурадзе, в коммерческом кино — Жора Крыжовников, Федор Бондарчук, Дмитрий Дьяченко, Душан Глигоров. Могу долго перечислять, и боюсь забыть кого-то. У нас в коммерческом кино работают очень мощные авторы. В них огромная энергия. Кого еще важно отметить? Роман Каримов. Переключился с комедий на серьезные картины (хотя мне кажется, что ему не очень идет, и я люблю его как комедиографа больше). Еще мне очень нравится Стас Иванов — режиссер, создавший сериал «Немцы» и фильм «Одним днем».

Имен много. И может, хорошо, что нет каких-то однозначных, канонизированных гениев. Тяжело человеку, когда его уже превратили в какой-то продукт, в статую. Даже великий Сокуров в этом смысле совсем не похож на классика. Он даст фору любому молодому. Жаль только, что кино замороченного, странного становится меньше.

Чтобы человек понял: кино может работать на всех уровнях сразу. Оно может быть и формально изысканным, и зрительским, и авторским одновременно. Мне на ум приходит сейчас сериал «Ласт Квест» нашего отечественного актера Петра Федорова как пример. Все его знали как артиста, немного утомительного в своих ролях эталонных героев… А тут он снимает и монтирует такую мощную вещь. Про петербургские гетто типа Мурино, Кудрово. Про те места, где нормальный человек часто жить не хочет и где живет главный герой. Это зрительский проект, но в нем всё очень продумано: монтаж, музыка, форма подкрепляют содержание. не все могут себе позволить такую авторскую хватку.

Может, время течет слишком быстро, может, люди хотят больше денег зарабатывать, поэтому на каждый проект наслаивается еще два. И все бегут, как хомяк в колесе. Может, кто-то не хочет бороться с продюсерами или продюсеры не хотят помогать.

У Сокурова, например, и его круга принципиально другой подход к кинематографу. И они сидят без денег. Александр Николаевич только что сделал огромный, пятичасовой фильм. Это очень современный, созданный для интернета проект. Его хочется ставить на паузу, перематывать назад… Но эта картина фактически сделана у него в кабинете. И у нее нет никакого бюджета.

Авторам сейчас не дают денег. Есть понимание, что ты должен быть больнее комфортным, способным на бесконечные компромиссы и тогда, может быть, что-то у тебя получится. Будешь работать, работать, работать, а потом, возможно, время изменится.

Кинематографу не хватает бескомпромиссности.

Честно, я плохо понимаю, что именно сейчас происходит в уральском кино. Понятно, что какие-то имена на слуху, что-то мелькает, но целостной картины у меня нет. Мне, например, очень понравился фильм Светланы Филипповой «Лиссабон», снятый в Екатеринбурге. Кажется, это был либо прошлый год, либо даже позапрошлый. Но это фильм уже состоявшегося автора.

То же самое касается Федорченко, Григорьева. Это уже большие мальчики, к ним так и относишься. А вот что касается молодого кино… Мне хотелось бы посмотреть побольше, чтобы сложился какой-то критический объем. Но я всё чаще вижу фильмы с заставкой Свердловской киностудии, и это уже классно. Потому что было время, когда вообще ничего с этим логотипом не выходило. Тут ведь происходило примерно то же, что происходит у нас с «Ленфильмом»: студия стоит полумертвая, и все обещают, что вот-вот она переродится. сейчас, мол, только долги выплатим, и все пойдет… И так год за годом. У вас, насколько я вижу, ситуация чуть более живая. Но я не погружен в местные процессы, поэтому не берусь рассуждать уверенно. Мне как зрителю хочется, чтобы появилось больше работ, и о явлении можно было говорить предметно.

В регионах нет на это денег. Понятно, почему все переезжают. Даже в Петербурге не очень удобно. Да, большой город. Гигантский. Но работать там все равно сложнее, чем в Москве. Туда едут просто для того, чтобы эффективно тратить свое трудовое время.

Но, как это часто бывает, нет худа без добра. Все эти карантины, релокации и прочие приключения привели к тому, что мы спокойно существуем в режиме «онлайн». Переговоры, обсуждения, мозговые штурмы уходят в Zoom и есть документооборот с электронной подписью. Это отлично. Люди должны жить там, где они хотят жить.

Было бы классно, если б региональное кино обладало какой-то точной, понятной идентичностью. Чтоб мы без заставки понимали, что этот фильм снят в Екатеринбурге, этот — в Перми, а вон тот — в Санкт-Петербурге.

Почему якутское кино существует как феномен? Потому что вся Якутия работает на его существование. Жители республики Саха ходят на эти фильмы в кино, смотрят его. В условной Бурятии ситуация другая, там нет критической массы людей, которые готовы уделять своему кино внимание. А в Якутии не думают, что это какая-то фигня, простая самодеятельность. Там думают: «Наши сделали — мы должны посмотреть». Первый раз плохо получилось, второй раз тоже плохо, потом уже приемлемо, затем нормально и, может быть, совсем скоро появится суперфильм. Как говорят американцы: «Fake it till you make it» (притворяйся, пока не получится).

Но дальше все упирается в устройство индустрии. Региональному кино нужны не только энтузиасты, но и инфраструктура. Власти могут стимулировать процессы — например, возвращать часть налоговых затрат на съемки (как это работает в Калининграде и еще нескольких регионах). Поэтому туда приезжают московские компании: привозят свои группы, и параллельно вовлекают в дело местных специалистов. Так постепенно формируется местный профессиональный пул. В Петербурге, например, летом одновременно идут съемки 50−60 проектов, и специалистов буквально не хватает. Несмотря на вузы, студии и уже сформированную среду, в высокий сезон к нам из Москвы привозят дополнительные команды.

Поэтому регион начинает думать о кино как о реальном бизнесе, а не об абстрактной культурной инициативе. Кино приносит не только радость во время просмотра, но еще рабочие места, пока оно делается, оно запускает процессы, которых раньше просто не было. Да, никто не гарантирует, что сделанный фильм станет успешен. Но локальная индустрия в любом случае получит свое.